Мы с ребятами посмотрели друг на друга в последний раз...


Я понял: это конец, что именно так закончится моя жизнь. Или не так? Да нет, исхода иного и быть не может. Немцы повсюду, мы с ребятами посмотрели друг на друга в последний раз...


Моя семья... Я так скучаю по ним, и только одна постоянная мысль о родном доме, жене и сыне греет мое сердце; лишь эти воспоминания о небольшом деревянном домике, что строили мы почти всей деревней; в тот кажется, что совсем далёкий день я решился на его постройку, а мужики мне в этом помогали. Помню в точности, как мы ходили в лес, рубили деревья, сосны в основном, напевая все песни, приходящие на ум. А когда дом построили, всей деревней отмечали новоселье, а жена тогда как радовалась!


Помню, как встретил её впервые. В очередной раз поехал в город, чтобы купить продуктов, а может и просто от безделья, иду мимо библиотеки, и тут вдруг из дверей сего заведения вылетает девушка, надо сказать, красивая. Не предвидел я столь внезапного ее появления на моем пути, тем более и столкновения.


«Простите», - сказало это прекрасное создание. А когда я услышал этот голос, поверьте, забыл, куда шел, хотя особая меланхоличность за мной никогда не наблюдалась. И тут она посмотрела на меня. «Да что ж это такое? “- подумал я в тот момент. И правда, поразившись мягкой зелени её глаз, что были полной противоположностью моих, почти черных, в силу своей национальности, влюбился. Они, как степь, такие же, казалось, бесконечные по своей сущности, и видящие далеко-далеко то, что другие не наблюдают.


Тогда я прошёл дальше, но на следующий день что-то заставило меня вернуться; и знаете, она стояла там и почти незаметно оглядывалась по сторонам. Я понял: она ждала меня. Моя Аня.


Чувство влюбленности не покидает меня сейчас, оно столь же сильное, как и в тот день нашей встречи; возможно, это уже любовь, которая столь сильна и не прекратится далее.


Три года мы живем вместе. Сынок подрастает, два года ему. Наверное, он уже большой, ходить научился. Я помню сына совсем малышом, он был слишком похож на Аню: такие же длинные ресницы, глаза мягкие, зеленые, только вот радужка была необычайного цвета, почти черного...


Но, а сейчас я не дома, я на войне, что делает каждого человека задумчивым, чаще уходящим в себя и грустным. О нет, ты не становишься сочувствующим или же жалеющим врагов, ты являешься таковым по отношению к родной семье, что ждет тебя вдали так долго и, неизвестно, увидит ли еще; и боевым товарищам, которые сыпятся в землю, словно семена ржи, чем засеивают поля. Их душа также прорастает, только в виде небольшой ярко-зеленой травки, как символ вечной молодости тех парней, ушедших навеки туда, откуда не возвращаются.


На войне ты начинаешь понимать смысл жизни, и у каждого, будь то солдат или офицер, появляется цель победить, выжить, вернуться домой и жить как прежде, будто не было и нет этого ужаса. На войне ты ценишь жизнь, дружбу. Именно здесь встречаются лицом к лицу со своими страхами и борются.


Наш танк резко встряхнуло огромной мощью. Хлопок, переходящий в звон, так врезался в уши, что пронизывало насквозь. Почувствовав резкую боль в районе лопатки, я закричал. Боль была столь невыносимой, словно раскалённое железо насильно вдавливали в мое тело через кожу. Я схватил свои уши, пытаясь защитить их от громкого, разрывающего звука. В своих метаниях я не заметил торчащий угол корпуса и ударился о него головой. Уже смутно я видел, как Толя пытался дослать снаряд в казённик. Его руки дрожали, тряслись, а глаза были зажмурены с такой силой, что видна была лишь тонкая линия ресниц, которые были у него особо пушистые. Попытка сконцентрировать взгляд стала моей ошибкой. Последнее, что я видел, это мёртвого Лёню, нашего механика-водителя. Его стеклянные глаза, всё ещё кажется, наполненные жизнью, стали ярче, но перестали выражать ту былую весёлость, что вносила в них некий трепет и мягкость. Он застыл с немым вопросом на лице, истекая кровью. И кажется, жизнь покидает и меня тоже. Я попытался дотянуться до Лёни, чтобы закрыть его глаза и не видеть это замешательство, являющееся последствием такой ужасной вещи, как смерть, но не успел. Моя правая рука отказалась двигаться, силы покинули меня, а мир потерял краски, и я провалился в темноту. Это конец? Я погиб? Если это смерть то, поверьте, я ничего не увидел стоящего. Одна чернота и не более. Но вдруг резкая боль в лопатке снова прострелила меня, выкидывая из состояния небытия в жестокий мир. Я открыл глаза. Кто-то нёс меня. Куда?

Я не видел лица этого солдата, но слышал его глубокое, шумное дыхание. Я поднял тяжелые веки и устремил взгляд на местность, оставшуюся позади; мы шли по узкой лесной тропинке, а за нами тянулся шлейф из множества капель крови. Я понял, что солдат ранен в ногу, так как чувствовал, как сильно он хромает, почти волоча за собой правую ногу.


Зачем же он несет меня? Не легче ли бросить меня здесь? Сам ведь ранен, а мне уже не спастись, а если же продолжишь тащить, умрем вместе.


Я стал слышать разговоры, чувствовать — правая рука отчаянно ныла, а спина ломила так, будто её изрядно закидали камнями.


Мне что-то ярко светила в глаза, требуя их немедленно открыть. И я открыл.


О, с каким трудом мне удалось это сделать, вероятно, сама душа мир видеть больше не хочет; столько зла, ненависти и жалости поселилось в нём, что ей скверно видеть то, что её отравляет.


Приподняв голову от подушки, что далось мне совсем не легко, и увидев всё вокруг, понял, что я нахожусь в госпитале. Как много было вокруг раненых. Откуда-то издалека доносились крики, стоны и предсмертные хрипы. Огромный зал, который был заставлен узкими кроватями, где на каждой лежал раненый в тяжелом положении, а может уже и не жилец.

Здесь нет границы между живыми и мёртвыми, всё смешалось, потому как мёртвые находятся среди живых, а те, в свою очередь, наоборот, среди погибших.


По залу бегали медсёстры, доктора. Одних людей заносили после операций и перевязок, других выносили навсегда; последних же было больше. Я повернул голову вправо и увидел парня, на вид младше меня лет на пять. Глаза парня были закрыты, а он слишком важно сопел, что вызвало у меня умиление: уголки губ моих всё-таки поднялись. Вышло, наверное, что-то похожее на улыбку, я редко стал улыбаться. То, что я увидел дальше, вернуло моё прежнее гнетущее расположение духа. Ему ампутировали правую ногу по колено. Не трудно было догадаться, что этот тот парень, который нёс меня после боя. Однако, моя рука на месте, хоть и забинтована, а у него теперь нет ноги.


Он будто знал, что я за ним наблюдаю, и открыл глаза. Посмотрев на меня, он слабо, вымученно улыбнулся и сказал, выдохнув, одно единственное слово: «Жив». Сколько же надежды, скрытого счастья и радости было в одном этом слове... Кто же допустил его до такой жестокости, как война? Зачем уничтожать жизнь того, кто столь безрассуден для себя, но нежный и ответственный для других?


Я непроизвольно перевел свой взгляд на ампутированную ногу. Его глаза проследовали медленный путь и устремились на то, что видеть совсем не должны. Они потеряли свою яркость, и теперь, прежде их насыщенная голубизна казалась мне тусклой и бледной, как у погасшего человека. Не только он, но и я прекрасно понимали, что жизнь его не будет прежней, а ведь дальше неизвестно, что нас ждёт. А сейчас он стал ограниченным в своих возможностях, желаниях и целях: он потерялся. Солдат откинулся на подушку и с силой зажмурил глаза, мне же стало стыдно, а мое «Спасибо» здесь теперь неуместно и вовсе: сейчас он в своих, весьма печальных мыслях. Но всё же я набрался смелости и спросил:


– Тебя как зовут? - мой голос совсем был далёк от истинного: слишком трудно мне было заговорить с ним, я смотрел куда угодно, но только не на него.


– Иван, - слышу после короткого молчания.


– Слушай, Иван, спасибо тебе... Даже не могу подобрать слов, - я выдержал некоторую паузу, потому как мысли в моей голове роились, как пчёлы, - знай, ты настоящий герой.


Я вновь поднял на него свой взгляд, правда достаточно резко, так как ожидал рассмотреть в его глазах осуждение и злость. Но там не было этого совсем. Я увидел, как Иван тянет мне руку для пожатия. Оно вышло весьма крепким для такого худого парня. Затем его небольшой кивок головы подтвердил мою догадку о том, что он не в обиде на меня, поэтому совесть несколько отступила…


Я снова ощутил пронизывающую боль. Пот выступил на моём лице, охлаждая горячие виски, но сознание уже ускользнуло от меня. Кто-то усердно тряс моё плечо. Я очнулся. Вокруг раздаются крики, шум, стрельба, и то, чего я боялся больше всего, немецкий говор.


- Немцы пришли, они уже здесь, - Иван слишком быстро это протараторил, убрал руку и попытался встать, что у него не получилось, в силу ещё не окрепшего тела после ранения и потери ноги. В зал ворвались немецкие солдаты. Кто не могу встать, но были в сознании, быстро и нервно бегали глазами по комнате, жадно «хватая» глазами воздух и запоминая последние моменты жизни... Я не запоминал. Я смотрел на вошедших фашистов, они направляли на нас оружие. Я пытался контролировать момент, который был подвластен только тем, кто ворвался в тот зал, где были тяжело раненые, которые не оправились после операций. Среди нас наступила тишина, немцы тоже замолчали, только где-то далеко в углу разносились нервные рыдания. Немецкие солдаты о чем-то быстро переговорили между собой, и один из них пошел на раздававшийся шум и рыдания. Он дошёл до того солдата, который лежал. У него были парализованы ноги. Фашист толкнул его автоматом.


Тем временем, фашисты расходились по всей комнате, из них кто-то выкрикнул какое-то слово, и солдата расстреляли прямо в кровати, которая окрасилась в багровый цвет. Кто мог встать, сорвались со своих мест, чтобы убить этих немцев, я тоже резко встал. Моя голова начала усиленно кружиться. Я попытался сделать шаг, но упал. Далее началось то, что навеки останется в моей памяти, как одно из первых, встретившихся в моей жизни, зверствах фашистов над ранеными людьми. Тех, кто не мог подняться и не имели ног или рук, а также были без сознания, расстреливали...Сколько же было крови. Нас каждого встряхивали: кого-то вышвыривали из кроватей, кого-то, поднимали с пола, как меня. Схватив грубо за больную руку, немец поставил меня около кровати, я несколько шатался, но смог удержать равновесие. Мне было не столько больно, сколько унизительно и стыдно за свою беспомощность. Он понял, что у меня ранение в правую лопатку, и кивнув, почему-то прошёл дальше... Я думал, что смерть именно здесь меня настигнет, но нет, я снова остался жив. Боковым зрением я увидел, как Ивана расстреляли. Где-то я уже видел эту картину: те же стеклянные и застывшие глаза, выражающие полное непонимание. Что-то внутри меня сжалось и натянулось. Неужто сама судьба, решающая наши жизни, может быть столь несправедливой? Шутка? Еще хуже: жестокая насмешка?


А затем пошли концлагеря. Сколько же их было, кажется, что бесконечное множество. Сначала Барвенково, Лазовая, потом Павлоград, Ровно и Ковель. И в каждом было всё одинаково: голод, смерть, унижение и работа. Фашисты - глупцы. Их придуманная надменная власть, показывающая, что мы пред ними ничтожество, делает их самих таковыми и даже ещё ниже. Людей в лагере разделяли на военнопленных, гражданское население и партизан. Работали все, даже женщины и старики, не щадили никого; каждый день смерть считалась традицией, а для кого-то и забавой: немцы считали, что это так для профилактики…Разве это офицеры? Разве это люди? Нам нужно было разгружать уголь. Мы много работали и слишком мало ели, 130 граммов хлеба в день и иногда жидкий суп на обед, если хорошо выполнили поручение, и никто не пошёл против главных, что было редко. Кто не мог терпеть голод, ели уголь, заболевали и умирали, лежа на земле, истощённые и в полуобморочном состоянии. Люди перестали быть похожими на себя. Было страшно и горько, а рана моя начала гноиться: полная дизентерия, и спирта-то нет, элементарно водки нигде не нашлось, да и немцев наши проблемы не заботили никогда.


Именно в Барвенково мне посчастливилось встретиться с замечательным человеком – Григорием. Он был ветеринаром по профессии. Высокий, худощавый, а от голода стал и того выглядеть, как тростинка, глаза же его стали еще более глубоко посаженными, а прямой нос казался просто огромным, но несмотря на все обстоятельства, его «докторизм» и черты аристократа выдавали худые и длинные пальцы, за которыми он старался следить, храня их, как самое сокровенное, и потому руки его всегда были чистыми и без ссадин, даже после изнуряющей работы.


Мы стали друзьями и общались так, как будто знаем друг друга лет десять. Именно этот человек спас меня, и рана гноить перестала. Он чистил её, вытаскивая палочками червей. Были те, кто не оставлял попыток сбежать, после их ловили. И мы видели снова смерть. Кого-то расстреливали – это считалась самая легкая смерть, если убивал немецкий солдат. Чаще всего приказывали стрелять своим, а если же ты отказывался, тебя ставили рядом с этим человеком и тоже после расстреливал кто-то другой, кого-то сжигали, кого-то закапывали живьем. Мне не доводилось становиться участником этих событий. Но смерть, казалось, дышит мне спину, как бы напоминая, что я не избранный, и меня тоже настигнет эта участь. Но меня всегда проходили и не вызывали. Я жил, жил, а время всё шло и шло. В октябре сорок второго в Ковеле нас отобрали на сельскохозяйственные работы в Германию. Кого выбрали, повезли в Польшу: сначала в Ксивцы, затем в Лодзь. В последнем я попал в русско-украинский ансамбль. О, наконец, близкое ко мне искусство отозвалось и нашло отклик в душе моей. Мои далёкие года, проведённые в Одесском театральное училище, всегда вспоминаются с теплом и радостью. Меня приняли в ансамбль. Мы много выступали, тем самым избежав вербовки в армию Власова. Жизнь начала идти несколько легче. Я любил быть актёром. Мне нравилось понимать философию и размышления других людей, перевоплощаться в них не только внешне, но и внутри себя, меняя устройство своей души на время. Весь период жизни в лагерях смерти мы прошли вместе с Гришей. Но в тысяча девятьсот сорок пятом году наши пути с ним разошлись, нас освободили. Как же мы все радовались, знаменательный был тогда день. Но, увы, дальше пошли советские фильтрационные лагеря. Я подавал кассационную жалобу о том, что я не предатель и не шпион. Да как же такое можно было подумать? Но кто же меня слушал…


- Расскажите нам о том, как вы со своим другом Григорием и другими вели антисоветскую деятельность, ну же, товарищ С., вы же предатель Родины своей, ни гнида ли вы? Как вы могли так поступить? Это было сказано так громко и грозно, вероятно, чекист думал, что я смогу обмануться, что не выдержу этого, но он не прошёл через другую сторону войны, где был и жил я в течение трёх лет. Я не говорю за его судьбу, вероятно, она тоже не самая лёгкая, однако у такого холёного место где-то пригрето, и он под крылом кого-нибудь сверху, а сам дальше и шагу не ступит. Я упорно отвечал одно и то же. Мне было столь обидно, что меня пытаются признать врагом народа, и было горько, что смерть обходила меня столько раз на войне и в плену, а сейчас же я погибну от рук этого чекиста, не видевшего ужасы войны. Таких видно сразу, они не понимают человеческую суть, они – механизм, которым управляют все подряд. Это удар для меня.


- Я не предавал страну и шпионом не являюсь. Всё, что со мной происходило, я рассказал при первом допросе! - почти закричал я.


- Не смейте повышать голос! Да вы знаете вообще, с кем говорите?


- Знаю, а потому и не перестаю утверждать то, что меня обвиняют не обоснованно, - сказал я уже как можно более спокойно.


- А о семье своей вы подумали, когда пропагандировали призыв к свержению и подрыву, а также ослаблению советской власти и совершали контрреволюционные преступления? Что теперь будет с вашей женой и сыном?


Внутри меня всё похолодело, хотя казалось, что душа давно ничего не чувствует, кроме тоски. Меня изрядно измотали и мучили не только морально, но и физически, но это была не та боль, что «пожирала» меня изнутри. Затем через несколько дней мне дали возможность встретиться с женой. Сына я так и не увидел, но Анюта показала мне его фотографии. Знаете, я плакал, я просил и умолял её отказаться от меня, приводил ей тысячи доводов, даже угрожал и тут же говорил, как сильно люблю. А она лишь положила мне свою голову на колени и долго-долго всматривалась в моё лицо застывшими глазами. Мы понимали, что видимся в последний раз.


- Я хочу запомнить всё до мелочи, ведь не увижу тебя более… Твоё лицо так изменилось: глаза грустные, а сердце тоскует. Ты не думай, я всё чувствую, ведь всё ещё люблю, - она несколько раз моргнула, из её глаз ручьем потекли слёзы, - не волнуйся, я сделаю всё, как ты скажешь, и воспитаю сына, всегда приводя в пример тебя. Жаль: судьба сложилась так, что он знает о существовании своего любящего отца, но не помнит его совсем… Судьба сыграла с нами злую шутку, но это не повод сдаваться. В моих глазах стояли слёзы, я пытался их сдержать, но всё-таки одна одинокая капля скатилась по щеке - скупая мужская слеза. Здесь я видел ее в последний раз. Теперь же я осуждён, как враг народа, и впереди меня ждут лагеря снова.


Листья осени снова кружатся,

А душа летит вдалеке.

Я пропал, я погиб, я остался

Среди мёртвых в жестокой войне.

И пусть скажет мне кто-то хоть слово,

Что я жил ведь не в адской тюрьме.

Я работал на славу народа,

Проявив силу воли в борьбе.


Мой прадед – лейтенант Александр Степанович С. был командиром танка в тридцать седьмой танковой бригаде, но после Харьковского котла был взят в плен, и пробыл в лагерях смерти до тысячи девятьсот сорок пятого года. Девятнадцатого января тысяча девятьсот сорок пятого года советская армия освободила город Лодзь, где находился в плену мой прадед. Он добровольно пошел в советскую комендатуру и верил в то, что его не обвинят в антисоветской деятельности, в том, чего он не совершал; тем более не думал, что его осудят по 58 ст. УК СССР п. 10 на десять лет лагерей и пять лет поражения в правах, как врага народа. Александр Степанович был реабилитирован в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. В тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году он был освобождён, а в шестьдесят втором встретился с Григорием, встреча их была душевной, и оба мужчины расчувствовались, ведь за их спиной была тяжесть пережитого и дружба сквозь время. Сейчас история умалчивает о былом существовании этого человека, но те крошечные воспоминания, что передаются у нас из поколения в поколение, никогда не угаснут. Он не имел наград, но он жил, воевал и был героем моей семьи уже от того, что остался человеком и не превратился в обозлённого предателя. Навсегда в моём сердце, не знающем твоей жизни, но навеки сохранившем трепет и любовь к тебе и твоей судьбе.


Художественный и научный руководитель:

Туголукова Е.Н.

Автор: Тимашева Валерия

Группа: 3-ГДА-7

3 курс

г. Владивосток

Просмотров: 3
 БЛИЖАЙШИЕ СОБЫТИЯ: 

 

Ноябрь 2017: Курс "Школа издательского дела и журналистики" 

 

Декабрь 2017: Курс "Телерадиожурналистика"

Январь 2018: Школа эффективных коммуникаций

 

Апрель 2018: Международный молодежный форум СМИ "Медиа-старт"

 

Июнь 2018: Школа медиа-бизнеса

Октябрь 2018: Школа event-бизнеса

 СЛЕДИТЕ ЗА НАМИ: 
  • Vkontakte Social Icon
  • Instagram Social Icon
  • Twitter Social Icon
  • YouTube Social  Icon
 ПОСЛЕДНИЕ ПОСТЫ: 
ПОИСК ПО ТЭГАМ:

© 2023 Артифакт. Сайт создан на Wix.com

  • Vkontakte Social Icon
  • Instagram Social Icon
  • YouTube Social  Icon
  • Twitter Social Icon