• Vkontakte Social Icon
  • Instagram Social Icon
  • YouTube Social  Icon
  • Twitter Social Icon

© 2023 Артифакт. Сайт создан на Wix.com

Мысли и воспоминания о блокаде Ленинграда от Гничеля Бориса Михайлович

 

Скачать книгу

 

 

Об авторе

Гринчель Борис Михайлович родился 22 апреля 1933 года в Ленинграде, потомственный горожанин в третьем поколении. Всю жизнь живет в Ленинграде, здесь же учился и работает. Все дни Великой отечественной войны и блокады Ленинграда с 1941 по 1945 годы проживал вместе с мамой на казарменном положении в санпропускнике на углу Среднеохтинского проспекта и Большой Пороховской улицы. Воспоминания о блокаде автора в значительной степени описывают события, связанные с жизнью на Большой Охте и работой в Санпропускнике, как одного из оборонных объектов, функционировавшего все дни блокады.

В 1951 году Б.М. Гринчель окончил мужскую среднюю школу №141 и пошел работать на завод «Кинап». В 1952-55 годах работал электриком-прибористом на заводе, где стал активным рационализатором производства. В 1957-59 годах работал в Ленметрополитене, разрабатывал и внедрял свое с соавтором изобретение «Турникет». Опытный образец был установлен в 1958 году на станции «Нарвская». Тогда же появился и первый жетон для прохода через турникет. История появления этого жетона и трудности получения разрешений на его выпуск в Министретсве финансов СССР особая и интересная история в биографии Бориса Михайловича.

В 1961 году закончил вечернее отделение Ленинградского института точной механики и оптики. Работал до 1968 года инженером в институте приборов автоматики Судпрома СССР. Защитил диссертацию на степень кандидата технических наук.

С 1968 года и по настоящее время работает в экономическом институте АН СССР, с 1992 года Российской академии наук. С 1983 г. доктор экономических наук, профессор. Автор более 250 научных работ. Участвовал в международных научных проектах, в 1990 инициировал международную программу ЕВРОГРАД-XXI по изучению и использованию европейского опыта местного развития в условиях рыночной системы хозяйствования.

Женат с 1960 года, имеет дочь, четырех внуков и трех правнуков. Стаж трудовой деятельности без перерывов с августа 1952 года, то есть почти 67 лет.

В настоящее время работает главным научным сотрудником Института проблем региональной экономики Российской академии наук. Имеет много учеников, кандидатов наук, которые трудятся не только в Санкт-Петербурге. Книга «Мысли и воспоминания о блокаде» единственное публицистическое произведение Б.М. Гринчеля.

Предисловие от коллег

Борис Михайлович – уникальный человек. Мы, его ученики и коллеги, последние 40 лет мечтаем «быть как Гринчель» и одновременно утешаем себя и друг друга, что это невозможно.

Безусловно, Борис Михайлович – крупный и признанный в России и в Европе ученый, автор множества научных работ, известных научной общественности.

Практически все, что делал Борис Михайлович, работая на производстве и в экономической науке было впервые: турникет, оценка эффективности науки, профилизация и сбалансированность промышленности региона, маркетинг территорий, конкурентоспособность. Международная программа Евроград-XXI под его руководством дала возможность многим руководителям городов и регионов России изучить международный опыт и изменить жизнь на вверенных им территориях.

Гринчель многогранен, и книга Бориса Михайловича о блокаде Ленинграда – яркое доказательство этого. Рассказывать о Борисе Михайловиче – это как объять необъятное, поэтому постараемся кратко и тезисно, поскольку Гринчель у каждого свой.

Гринчель для нас это: учитель, первооткрыватель, летчик, изобретатель, научный организатор, остроумный собеседник, опора.

Гринчель нас научил: работать в Академии наук, а значит везде, адекватно оценивать научную общественность – «умный не скажет, дурак не поймет», выстраивать семейные отношения, адаптироваться к сложным ситуациям, ценить настоящее, ничего не бояться.

 

Гринчель Б.М.

 Двор моего детства с 1942 по 1945 гг.

В этой части здания был расположен санпропускник

апрель 2016 года

Гринчель любит: Татьяну Павловну и остальную многочисленную семью, гренки с сахарным песком, черный хлеб, сгущенку, хорошее вино, филармонию, дачную жизнь, красивые галстуки, «12 стульев» и «Золотого теленка», мемуары Черчилля.

Гринчель не любит: непрофессионализм, такси, мобильный телефон, грязные окна, квартальные отчеты.

Гринчель умеет: практически все, но главное – получать удовольствие от того, что делает и от жизни в целом.

Как и у многих блокадников, жизнь в осажденном Ленинграде сформировала определенные черты характера Бориса Михайловича:

  • непоколебимую веру в историческую справедливость и победу над врагами;

  • умение адаптироваться и переживать трудности, предвидеть и заблаговременно учитывать жизненные опасности и риски;

  • привычку иметь всегда запасы сил, времени, продуктов, электрических лампочек, свечей и спичек и самое главное запас психической устойчивости к регулярным мировым и местным финансовым кризисам и реформам, введению карточек и талонов на водку, непрогнозируемым жестоким морозам и неубранным улицам зимой и жаре летом….

Все это позволило Борису Михайловичу стать человеком с огромным запасом оптимизма которым он охотно делится с друзьями и коллегами.

Ученицы и ученик                          

22 апреля 2018

 

 

 

 

Рядом с воспитательницей

 

 

 

 

З года 3 месяца

Июнь 1936 года

 

 Блокада для меня и жизнь в довоенном Ленинграде являются очень памятным и достаточно трудным, но жизнеутверждающим периодом, который в позитивном плане оказал влияние на всю мою последующую жизнь: возникающие трудности были несопоставимы с блокадными; сплоченность людей во время блокады научила быть достаточно толерантным; выработалась нетерпимость к фальши, предательству, всякого рода подлости; появилось умение предвосхищать и обходить опасности...

Когда началась война, мне было 8 лет. С тех пор прошло почти 75 лет (воспоминания писались в 2016 году), но память на всю жизнь запечатлела десятки эпизодов военной жизни города, которые коснулись меня лично и нашу семью. Прожитый период в блокадном городе позволяет мне не только вспомнить наиболее памятные для меня факты из периода военного Ленинграда, но и высказать некоторые мысли по поводу общего настроя жизни города и его жителей.

Вспоминая годы жизни в военном городе, у меня сложилось свое ощущение о периодизации жизни Ленинграда в годы войны.  

Первый период с 22 июня и до сентября 1941 года

Это период, когда город ощутил в полной мере опасности будущей войны и возможность оказаться на первой линии обороны страны. Уже 23 июня ночью из репродукторов, которые теперь не выключались круглосуточно, раздалась команда штаба противовоздушной обороны: «Воздушная тревога!!!». Мы жили на северной окраине города, примыкающей к Карельскому перешейку. Первые налеты на Ленинград фашисты пытались осуществлять с финских аэродромов, то есть со стороны Карельского перешейка. Но наша авиация в районе города была достаточно сильна, и ленинградцы еще не забыли недавний период советско-финской войны 1940-го года, когда затемнение окон и ожидание налетов авиации были привычными.

27 июня было принято решение о введении трудовой повинности для строительства оборонительных сооружений на ближних подступах к городу и необходимости сооружения во дворах домов и скверах щелей для укрытия во время бомбардировок. Я увидел где-то за нашим поселком, севернее, тысячи людей рыли лопатами глубокий, шириной метров 6-7, противотанковый ров, который тянулся по полям, где раньше выращивали морковь и другие овощи. Эти поля мне были хорошо знакомы, весь предвоенный год я ходил вдоль них в школу. На нашем земельном участке отец также соорудил щель-укрытие, которая сверху была защищена двумя накатами бревен. Спустя два месяца нам пришлось несколько раз воспользоваться этой щелью для укрытия от бомбежки, которая случилась в районе нашего поселка в сентябре или октябре 1941 года.

В первый месяц войны население как-то не думало об опасности голода и не предпринимало никаких особых мер для запаса продовольствия. Продовольственные магазины работали, как и прежде, особого изобилия, как до войны, так и в начале не было, но все самое необходимое свободно продавалось. Мой отец, правда, сказал матери: «Будет голод!», но это его предсказание скорее основывалось на опыте первой мировой и гражданской войн, в которой он участвовал солдатом. Немного каких-то продуктов перед введением карточек мы успели купить – килограмма два «колотого» сахара (такие крупные куски крепкого сахара, грамм по 50-100 каждый), несколько стограммовых пачек сливочного масла, несколько пачек печенья и какие-то сухари. Но, конечно, это были не запасы на многомесячный жестокий голод.

Никто из ленинградцев тогда не мог предположить, что город на длительное время будет окружен, оторван от страны, не сможет получать даже минимально необходимое количество продуктов для жизнеобеспечения населения. И руководители  города  в  этот  период  все  основные усилия направляли на оборонные мероприятия, а не на создание запасов, необходимых для жизни в условиях длительной осады.    Ведь  для  двух  с  половиной  миллионного  города

 

 

Мой отец - Гринчель Михаил Клементьевич, заведующий санпропускником объясняет проходящим санобработку опасность заражения сыпным тифом

Санпронусник 

 

1940 год

 

 

«Боря –пулеметчик»

Перед войной дети играли в войну

Детский сад, 1938 год

 

 

 

 

 

 

 

 

ежедневно было необходимо не менее двух с половиной – трех с половиной тысяч тонн различных продуктов. Город жил на основе ежедневного подвоза продовольствия. Последующие объяснения страшного голода тем, что фашисты разбомбили и сожгли продовольственные Бадаевские склады, не совсем верны, так как запас продовольствия в них мог обеспечить город максимум на одну или две декады, при сильно урезанных нормах выдачи.

Еще мне памятны эти первые месяцы войны аэростатами, которые поднимались на стальных канатах в небо для создания препятствий вражеским самолетам. На окраине нашего поселка, находящегося в 10 километрах от центра и входящего в черту города, стояла часть противовоздушной обороны, которая была оснащена этими средствами защиты от невысоко летящих самолетов.

 

 

Боре 6 лет 10 месяцев

В детском садике – портрет наркома обороны

К.Е. Ворошилова,

характеризует атмосферу того времени в стране

 

30 августа враг подошел к городу и перерезал все сухопутные пути, связывающие город со страной. Ленинград оказался в блокаде.

 

Период с сентября 1941 года до марта 1942 года

Это самый трагический период в жизни Ленинграда. Именно в этот период погибло большинство из примерно оцениваемой историками цифры в 650 -700 тысяч жертв мирного населения. Причинами этого стали в первую очередь голод, холод, бомбежки, обстрелы, почти полное нарушение работы коммунального хозяйства, электроснабжения, водопровода, городского транспорта.

Для меня этот период начался с того, что 1 сентября я не пошел в школу во второй класс. Я не знаю, начала ли работать в этот период наша Озерковская школа, но меня туда не пустили, так как пешком до школы было 2 километра, а в условиях военного времени отпускать восьмилетнего ребенка так далеко было опасно. Весь 1941-42 учебный год я, как и большинство школьников города, не учился.

Начались интенсивные бомбежки города. Все близлежащие к городу аэродромы были у немцев, их самолетам требовалось всего 5-6 минут для подлета к Ленинграду, и они фактор близости базирования своей авиации использовали для интенсификации бомбежек. Вот как отмечены дни 8-9 сентября 1941 года в книге-летописи блокадного города «Блокада день за днем» [1]:

«8 сентября 1941 года на Московский район упало 5000 зажигательных бомб, вспыхнуло 178 пожаров… Самый большой охватил деревянные постройки Бадаевских складов… Сгорело 3000 тонн муки и 2500 тонн сахара» [1, с.53]. Я помню этот вечер. Хоть от нашего дома до Бадаевских складов было около 20 километров, большое зарево пожара и громадные черные столбы дыма были хорошо видны с крыши нашего дома, куда мы, мальчишки, не преминули забраться.

«9 сентября… немецкие самолеты прорвались к городу и сбросили десятки фугасных и около 1800 зажигательных бомб. Возникло 48 пожаров» [1]. Эта ночь также запомнилась мне, так как бомбежка коснулась непосредственно и нашего поселка. Где-то стреляли зенитки. Наша семья впервые воспользовалась щелью, сооруженной во дворе дома на приусадебном участке. Мы сидели в этом убежище, по небу метались лучи прожекторов. На окраине поселка, где стояла часть ПВО, возникло огромное пламя. Это горели аэростаты. Не знаю, сколько упало на поселок зажигательных бомб, но от налета кроме аэростатов сгорел всего один деревянный дом. На наш дом и участок бомб не упало.

Ввиду прекращения регулярных поставок продовольствия в Ленинград по железной дороге, с начала сентября начали катастрофически быстро и существенно снижаться нормы выдачи хлеба и продовольствия жителям города. Снижение норм было произведено второго и двенадцатого сентября, первого октября, тринадцатого и двадцатого ноября. Нормы хлеба были снижены с начальных  800  грамм  для рабочих и 400 грамм для детей в

 

 

Написано  мамой Гринчеля Б.М. Черке Тамарой Михайловной

 

 

июле 1941 года, вплоть до 250 грамм для рабочих и трагически знаменитых 125 грамм для детей и иждивенцев.

Снижение нормы хлеба в 1941 году, граммы в день

Группы

02.09

12.09

01.10

13.11

20.11

Рабочие и ИТР

600

500

400

300

250

Служащие

400

300

200

150

125

Дети

300

300

200

150

125

Иждивенцы

300

200

200

150

125

Голод уже в октябре и, особенно в ноябре 1941 года, все почувствовали очень быстро. И в нашей семье тоже. Хлеб в магазины привозили с перебоями и жители, как правило, стояли у магазинов в ожидании привоза хлеба. Я помню один такой день поздней осенью. Мы с мамой пошли в магазин и ждали привоза хлеба. Пришла хлебная машина. Грузчики стали носить ящики с хлебом в магазин, а обратно выносили пустые ящики и складывали их около машины. Когда вынесли очередной пустой ящик, я стоял близко к машине и увидел, что в уголке ящика осталась на торчащем там гвозде, корочка хлеба, обломившаяся от буханки. Я на всю жизнь запомнил эту корочку, ее форму, размер, а главное – вкус. Она была всего какие-то 5-6 сантиметров длиной, острая с одной стороны, в сечении менее одного сантиметра, а весила, наверное, не более полутора – двух граммов. Но более вкусной и желанной корочки я никогда больше в жизни не ел.

Голод очень быстро заставил всех искать что-нибудь съедобное. На краю нашего поселка находилась овощебаза. Каждый год на этой базе перебирали портившиеся овощи, а отобранный загнивший картофель закапывали на ближайшем поле. Где-то в ноябре 1941 года жители поселка стали раскапывать эти захоронения гнилых овощей. Я помню это поле, изрытое примерно метровой глубины ямами, из которых выкапывали остатки картофеля. Среди них был я и кто-то из взрослых нашей семьи. Это поле было похоже на поиски старателей где-то в Южной Америке (я позднее увидел такой снимок), которые искали изумруды. Для нас каждая найденная полусгнившая картофелина была ценнее драгоценного камня.

В откопанных картофелинах, после их отогревания, внутри обнаруживали небольшие белые комочки. Это был крахмал, который за один-два года нахождения в земле без доступа воздуха как-то кристаллизировался в центре клубня. Мы пришли с этих раскопок домой, помыли в воде и приготовили из этого гнилого картофеля лепешки, жаря их прямо на поверхности дровяной плиты. Запах в кухне во время жарки стоял самый отвратительный, но готовый продукт был все же съедобным и мы понимали, что ничего другого не будет. Надо сказать, что голодающие ленинградцы использовали для питания все вещества и материалы, в которых были или могли быть калории. Это, например, так называемая дуранда (прессованный жмых от выжатых масляных семян), столярный клей, олифа… На нашем участке в одном месте всегда были заросли крапивы. Эта крапива осенью 1941 года засохла, была засыпана снегом. Зимой снег раскопали, сухую крапиву собрали и приготовили из нее травяные лепешки. Также использовали в пищу лебеду, хотя она была достаточно горькой.

Голод наступал. В нашей семье 13 января 1942 года от голода умер дедушка. За пятидневную норму хлеба по его продовольственной карточке семья сумела заказать гроб. Немногочисленные близкие дедушки, в том числе моя мама и я, повезли гроб на саночках за три километра на Шуваловское кладбище и там его похоронили. Могила до сегодняшнего дня всегда ухожена.

Такие похороны в январе 1942 года в городе уже были редкостью. Ольга Берггольц в «Ленинградской поэме» писала [2]:

Я хлеб в руке домой несла,
И вдруг соседка мне навстречу.
– Сменяй на платье, – говорит, –
Менять не хочешь, дай по дружбе:
Десятый день как дочь лежит:
Не хороню, ей гробик нужен.
Его за хлеб сколотят нам.

В январе-феврале, если у родных умерших еще были силы, покойника зашивали в простыню и на саночках отвозили в ближайшую больницу, к моргу.

Очень памятным остался у меня один из последующих после похорон дедушки дней, когда мы с мамой возвращались из нашего дома в Мартыновке на Большую Охту, где жили в санпропускнике по месту работы моей матери. Как мы добирались на похороны я не помню, вряд ли это было пешком, но трамваи уже не ходили. Наверное, нас подвезли на попутной машине. А вот возвращение обратно в морозный зимний день памятен мне до сих пор. Путь составил около 20 километров. Мы были очень ослаблены голодом, даже и здоровому ребенку пройти без отдыха 20 километров, наверное, нелегко. Мы шли с мамой, намечая отрезки пути, которые мы пройдем и будем ближе к цели. Отдохнуть или согреться было негде. Ни работающих магазинов, как сейчас в городе, ни каких-либо скамеек, на которые вряд ли стоило бы садиться на таком морозе, по пути не было. У блокадников было правило: ни в коем случае не садиться отдыхать на морозе. Многие, если садились, уже не имели сил подняться, а постепенно задремывали и замерзали. Шли мы, наверное, часов пять… Практически весь светлый день. К сумеркам оказались на Большой Охте, где ждало нас тепло и какая-то еда. Но, наверное, этот день представлял реальную угрозу для жизни, если бы нам не хватило сил и воли идти вперед, нас вряд ли кто-то смог бы спасти. Кроме того, можно было попасть под обстрел, ведь мы проходили район Финляндского вокзала, который очень часто обстреливался.

В конце ноября 1941 года начала действовать ледовая «Дорога жизни» через Ладогу. Стали понемногу подвозить продовольствие. Благодаря этому 25 декабря 1941, 24 января 1942 и 11 февраля 1942 года последовательно стали увеличивать нормы выдачи хлеба и немного других продуктов. Детям и иждивенцам повысили норму хлеба вначале до 200 грамм, потом 250 и 300 грамм в начале февраля. Стали выдавать всем категориям населения по 400 грамм в месяц крупы и по 100 грамм мяса или его заменителей (консервы, яичный порошок). С февраля стали давать немножко сахара – детям 250 грамм в месяц. Но изголодавшимся за три- етыре осенне-зимних месяца людям, имеющим 1-3 степень дистрофии, этого уже было мало для восстановления жизненных сил. Самая массовая смертность приходится в городе на январь, февраль, март 1942 года. Мне приходилось видеть на улицах мертвых людей, замерзших или погибших от голода. Многих из них близкие не смогли довезти до кладбища или морга ближайшей больницы. Немногочисленные пешеходы старались не проходить непосредственно мимо этих оставленных   мертвых   людей.    Переходили   на   другую

 

 

Написано  мамой Гринчеля Б.М. Черке Тамарой Михайловной

 

 

 

 

 

 

 

 

сторону улицы, старались не смотреть в их сторону и уж тем более, не рассматривали.

В стихотворении «Февральский дневник» Ольга Берггольц писала об этом [2, с. 31]:

А город был в дремучий убран иней.
Уездные сугробы, тишина,
Не отыскать в снегах трамвайных линий,
одних полозьев жалоба слышна.
Скрипят, скрипят по Невскому полозья.
На детских санках, узеньких, смешных,
в кастрюльках воду голубую возят,
дрова и скарб, умерших и больных.

Сегодня, 27 февраля 2015 года, когда я пишу эти строки, утром я привычно посмотрел в интернете прогноз погоды на день. Днем и вечером в Санкт-Петербурге обещали +2С0. И вдруг я вижу: «27 февраля в истории метеонаблюдений в Санкт-Петербурге самая низкая температура была в 1942 году – 24С0». Это свидетельство того, что первая блокадная зима 1941-1942 г. была действительно суровой.

 

 

 

 

 

 

Моя мама, Черке Тамара Михайловна - 1949 г., все дни блокады жила и работала в Ленинграде. Награждена медалью «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» 1941—1945 гг.»

 

Мы с мамой жили на казарменном положении на предприятии, где она работала. Это был санитарный пропускной пункт, который функционировал все блокадные дни и мыл, и обеззараживал от вшей сотни направляемых врачами жителей города, солдат воинских частей. В конце марта в Ленинград даже прибыла большая группа партизан, сопровождавших обоз с продуктами, собранных за линией фронта. Делегация, сопровождавшая обоз, посетила Смольный. Но перед этим все прибывшие партизаны прошли санобработку и вымылись в нашем санпропускнике, ведь жизнь у партизан и дорога в Ленинград были не из легких. Вшивость в городе была тогда массовым явлением.

В санпропускнике я и жил, и в определенной мере принимал какое-то небольшое участие в его работе. В санпропускнике была «грязная» и «чистая» половина, разделенные двумя нагревательными камерами, в которых прожаривалась одежда. Пришедшие на санобработку посетители на «грязной» половине регистрировались, раздевались и сдавали всю одежду на железных крючьях в дезинфекционную камеру. Сами шли в мыльную, где проходили нательную дезинфекцию и мылись. Работницы санпропускника – все женщины – двенадцать часов в день, а иногда, когда прибывали большие воинские части, и поздно ночью, трудились не покладая рук, загружая и выгружая дезинфекционные камеры обрабатываемой одеждой. Температура камер была до 115-120 градусов. В этих условиях женщинам приходилось трудиться ежедневно по многу часов.

 

 

Сотрудники санпропусника в 1947 году, в центре во втором ряду моя мама, заведующая санпропускником с 1942 до 1949 года. Всю блокаду  они работали в санпропускнике по 12 часов в день без выходных

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Санпропускник в значительной мере спас и меня, и мою маму, которая там работала, и многих других от холода и лишений, связанных с отсутствием воды, света, тепла. Когда мы приходили замерзшие с улицы с мороза, можно было зайти в свободную дезинфекционную камеру с температурой 100 градусов и постоять там 10-15 минут. Горячая и холодная вода и электричество всегда были в санпропускнике – это был оборонный объект. Непосредственно в санпропускнике я жил более двух лет, знал всю технологию производственного процесса. Несколько раз я на «грязной» половине проводил регистрацию прибывших на санобработку людей. То есть записывал фамилию, имя, отчество и выписывал им справку о прохождении санобработки. Я хорошо знал и помогал включать мощный вытяжной вентилятор с ременным приводом для остужения дезинфекционных камер после каждого цикла обработки. Я бегал в котельную, когда температура подаваемого пара в камеры или горячей воды в обмывочное отделение были недостаточны, умел отвечать на телефонные звонки. В санпропускнике проходила вся моя жизнь. Там я делал школьные уроки, когда пошел вновь учиться, там мы как-то питались, хотя никакой кухни, конечно, не было. Иногда проходящие санобработку военные угощали меня из своей полевой кухни миской каши.

В санпропускнике я пережил самую страшную для меня бомбежку во время блокады. Это было уже в конце июля 1942 года... В эту ночь бомбардировке подвергся непосредственно наш район. В книге «Блокада день за днем» есть запись: «31 июля 1942 года, пятница. Сегодня утром вражеским бомбардировщикам Ю-88 удалось прорваться к Ленинграду и сбросить 12 бомб. Упали они на незастроенной территории вблизи шоссе Революции. Ни разрушений, ни пострадавших нет» [1, с. 222]. Это не совсем так. Санпропускник находился в непосредственной близости от разорвавшихся бомб. Я и рядом находящиеся со мной мама и другие работники санпропускника пережили смертельный страх, когда была эта бомбежка. Мы слышали отчаянный визг, свист, вой падающих мощных фугасных бомб. Свист бомбы перед тем, как она взорвется, продолжается 7-10 секунд. Это хвостовое оперение бомбы создает такой свист. Иногда немцы ставили для устрашения на бомбы дополнительно устройства типа сирены. Бомба летит к земле медленнее скорости звука, и внизу находящиеся люди слышат нарастающий вой приближающейся смерти. В этот день, 31 июня, я все это испытал и запомнил на всю жизнь: когда на тебя летит бомба, ощущаешь буквально животный (в животе) страх – вот еще несколько секунд и бомба попадет прямо в тебя! И ты превратишься в ничто! Одна бомба разорвалась от нашего здания примерно в 50 метрах на перекрестке Среднеохтинского проспекта и Пороховской улицы. Я единственный раз в жизни испытал, что такое землетрясение. От этой бомбы разрушения все же были. Она взорвалась непосредственно над магистральной линией водопровода, разрушив его. Водой была залита вся площадь в этой зоне метров на 300. Другие несколько бомб перелетели наше здание и разорвались в 200-300 метрах, далее, ближе к шоссе Революции, действительно на незастроенной территории.

Апрель 1942 года – январь 1944 года

Это период достаточно трудной жизни в городе, под обстрелами и бомбежками, но с высокой долей оптимизма и уверенности в будущем, в жизни, в Победе над врагом, в мечтах о послевоенной жизни. Я помню в апреле 1942 года всеобщее всенародное участие жителей в уборке города. За зиму все улицы были занесены снегом, образовалось много нечистот вокруг домов, где не работала канализация. Кое-где в снегу попадались и занесенные снегом тела умерших. Ольга Берггольц писала [3, с.148]:

А помнишь ли, как с города ледник
сдирали мы, четырежды проклятый,
как бил в панель ногой один старик
и все кричал: «Асфальт, асфальт, ребята!..»
Так, милый берег видя с корабля,
кричали в старину: «Земля, земля!..»

Город не только убрали, но и спасли от угрозы эпидемии. К 15 апреля 1942 года частично восстановили трамвайные пути и электрическую контактную сеть, чтобы пустить трамвай. Этот день запомнили все жители города. Пуск трамвая дал ленинградцам большой глоток оптимизма, веры в будущее. Ведь четыре месяца по городу передвигались только пешком. Поэтому многие люди ночевали и жили в этот период на «казарменном положении», то есть в цехах фабрик, заводов, различных учреждений. Когда пошли первые трамваи, многие люди вышли на улицу и смотрели на это как на чудо. Я тоже видел в этот день один из первых трамваев. Это было на остановке улицы Панфилова на пересечении со Среднеохтинским проспектом. Со Ржевки шел двухвагонный состав из вместительных «американских», как их называли, вагонов.

В апрельские же дни ленинградцы получали уже повышенные нормы хлеба, кроме того были приняты дополнительные меры по лечению дистрофии. Были открыты специальные столовые, где по талонам на крупу давали суп или кашу с двукратным в большую сторону вложением крупы по сравнению с выдачей крупы в магазине. Некоторым особо истощенным детям, в том числе и мне, врачи выписывали даже сгущенное молоко. Получил его и я, однажды, 3-4 стандартные четырехсот граммовые банки.

Многие ленинградцы в это время не расслаблялись и понимали, что впереди в следующую зиму могут быть новые суровые дни и суровые испытания. Поэтому в семьях старались создать какой-то минимальный запас продуктов «НЗ» - неприкосновенный запас. Моя мама тоже придерживалась этой политики. У нас в «НЗ» хранились долгое время 300-400 грамм американского прессованного шоколада (выдавали иногда по сахарным талонам), немного крупы и что-то еще. Часть полученного по рецепту врача сгущенного молока моя мама отложила в неприкосновенный запас. Я знал об этом. Однажды вечером, то ли мне очень хотелось есть, то ли очень хотелось сладкого, я стал просить маму: «Давай откроем сгущенку!!!» Она сказала: «Нет, могут быть гораздо более трудные дни». Мне очень хотелось сгущенки, и тогда я выдвинул железный аргумент: «Давай съедим сгущенку, ведь нас ночью могут разбомбить!!!» Этот достаточно реалистичный аргумент десятилетнего сына мама уже не могла опровергнуть.

Летом 1943 года стали создаваться пионерские лагеря в ближних северных пригородах города, где до фронта было 5-10 километров. Там, на финском фронте, в районе Белоострова была достаточно стабильная обстановка без серьезных боев и артиллерийских дуэлей. Я попал в пионерский лагерь в Левашово, примерно в 10 километрах от линии фронта. Это было в начале июля 1943 года. Я помню, мы, дети, жили в здании левашовской школы и, как в мирное время, ходили купаться и загорать на озеро. Кормили нас, наверное, не плохо. Я помню, на завтрак нам давали сваренные вкрутую яйца, на обед – суп, второе и компот из сухих яблок и шиповника. Отвар шиповника помогал от цинги.

26 июля 1943 года для меня стало еще одним запоминающимся на долгие годы блокадникам днем. Закончилась первая смена в лагере, и мама приехала в Левашово забрать меня из пионерского лагеря. Мы сели на поезд и поехали в город на Финляндский вокзал. Одну станцию не доезжая – на Ланской – нам объявили, что поезд дальше не пойдет, Финляндский вокзал находится под обстрелом. Мы вышли из поезда и пошли пешком по проспекту Карла Маркса в сторону Финляндского вокзала и далее на Большую Охту. Как-то об обстреле мы не думали, считая, что это опасно только для поездов и трамваев. В хронике «Блокада день за днем» я позднее нашел запись: «26 июля, понедельник. Сегодня гитлеровцы шесть раз обстреляли Ленинград. Первый снаряд разорвался в первом часу ночи, последний 150-й, - в десятом часу вечера. От обстрела пострадали 63 ленинградца. Одним снарядом, разорвавшимся на углу улицы Батенина и проспекта Карла Маркса, 18 человек ранило и 4 убило» [1, с.380].

Это был «наш» снаряд, от которого мы реально могли пострадать. Как раз в это время и в этом месте оказались мы с мамой на пути со станции Ланской на Большую Охту. Мы вышли на перекресток простекта Карла Маркса и улицы Батенина за считанные минуты до взрыва этого снаряда. В это время где-то неподалеку разорвался другой снаряд, и его осколки забарабанили по стене ближайшего дома. Мы поняли, что находимся непосредственно в зоне обстрела и побежали назад в подворотню ближайшего дома на проспекте Карла Маркса, где и пережидали минут 30 обстрел. Когда мы вышли из подворотни и пошли дальше, мы увидели большую воронку у Военно-медицинской академии примерно там, где мы прервали наш путь. Вокруг воронки было много следов крови. Тела убитых и раненых к этому времени уже были убраны.

В 1943 году летом была учреждена и стала выдаваться медаль за оборону Ленинграда. В стихотворении «Моя медаль» Ольга Берггольц писала [3, с. 141]:

… Осада длится, тяжкая осада,
невиданная ни в одной войне.
Медаль за оборону Ленинграда
Сегодня Родина вручает мне.
Не ради славы, почестей, награды
я здесь жила и все могла снести:
медаль «За оборону Ленинград»
со мной как память моего пути.

Моей маме в октябре 1943 года тоже вручили эту медаль. Это наша семейная реликвия, одна из двух наград моей мамы. Вторая – это медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.». Мы с мамой считали, что эти награды нам обоим, хоть и давали медали только работающим и конечно бойцам-защитникам города. В нашей сегодняшней семье есть еще одна медаль за оборону Ленинграда. Это медаль моей жены Татьяны Гринчель (Солдатовой). Она получила ее, когда ей было 9 лет, в 1944 году. Она училась в музыкальной школе в блокадном городе. Из детей этой школы была сформирована детская бригада, которая выступала с концертами в госпиталях города. Таня исполняла несложные пьесы на пианино. Выступления детей, какими бы несовершенными они не были, очень трогали выздоравливающих   бойцов,   и   такие   концерты   зрители

 

 

 

Награда Тани Солдатовой (8 лет) за участие в концертах для раненых в госпиталях, одна из самых юных награжденных медалью «За оборону Ленинграда»

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Осколок немецкого снаряда (13 см), влетевший в 1942 году в комнату семьи Солдатовой Тани на Кировском проспекте (ныне Каменоостровский)

 

 

 

оценивали очень восторженно. Правительство города тоже оценило вклад этих детей в оборону Ленинграда и наградило группу малолетних артистов медалями.

В годы блокады дети не только преодолевали трудности голодной и холодной жизни, укрывались от бомбежек и обстрелов, но и как все дети, особенно мальчишки, искали каких-то приключений, интересовались всем вокруг. Я не прогуливался с мамой за ручку по садам и скверам. Меня просто выставляли за дверь и говорили: «Иди, погуляй во дворе». Конечно, я гулял не только во дворе, но и убегал на ближайшие улицы. Особенно мы любили забираться в многоквартирные деревянные дома, подготовленные для разборки на дрова. В этих домах уже никто не жил, и валялось много интересных для нас, детей, вещей и предметов. Однажды я со своим приятелем нашел в таком доме металлическую банку с черным порохом. В банке его было грамм 300…  Она имела сверху небольшое отверстие, закрытое крышкой. Конечно, нам захотелось как-то испытать этот порох. Например, сжечь его. Мы вышли на пустырь, и я поджег кусок бумаги и, слегка отвернувшись, вытянутой рукой сунул огонь в банку с порохом. Я предполагал, что он сильно загорится, но раздался взрыв, металлическую банку разорвало и отбросило на несколько метров в сторону. Меня обдало пламенем, и в оголенные руки и ноги (это было летом, и я был в коротких штанах и рубашке без рукавов) впились несгоревшие частицы пороха. Я побежал домой, меня сразу перебинтовали и повезли куда-то в ожоговый центр. Я помню, как я высовывал из окна трамвая обожженные руки, чтобы их обдувало ветром и таким образом уменьшалась боль. Так я «понюхал пороха». Но этот случай был не единственным. Еще я провел эксперимент с винтовочными патронами, взрывая капсюли в гильзах, разряженных от пороха и пуль. Где-то я нашел два-три десятка таких полуразряженных патронов. Вставив их в кусок торфа капсюлями вверх и разложив поверх этих гильз бересту, я развел маленький костер и, отойдя на несколько метров, любовался картиной, как капсюли взрываются и гильзы «выстреливают» на несколько метров вверх. Но, к моему несчастью, я увидел приближающегося издали начальника нашего объекта, который за разожженный костерок вблизи дровяного склада не только бы меня не погладил по головке, но и устроил бы неприятности моей маме. Чтобы избежать этого, я бросился затаптывать ногами костер. В это время очередная гильза взорвалась и выстрелила мне прямо в глаз. Костер я все же затушил и бросился бежать, но травмированный глаз видел все окружающее как в густом тумане. Меня срочно отвезли в глазную клинику и там сказали, что может на глазу образоваться бельмо, нужно днем и ночью каждый час капать глазные капли. Все обошлось, но я получил хорошие уроки от этих экспериментов и стал в жизни осторожнее.

Прорыв блокады Ленинграда в январе 1943 года принес, нам очень много радости и надежд. Тем не менее, сама жизнь в городе мало изменилась. Проложенный по болотам вдоль Ладожского озера железнодорожный путь обстреливался немцами и стал лишь одной из дополнительных транспортных ниточек, по которым в город поступали продовольствие, топливо и снаряды. Весь 1943 год мы ждали дальнейших побед на нашем Ленинградском фронте, чувствуя, что перелом войны произошел, и врага гонят из страны. В январе 1944 года наступил и наш настоящий праздник освобождения от блокады.

Январь 1944 года – май 1945 года

14-15 января 1944 года все горожане почувствовали, что происходит что-то очень серьезное. Вблизи города на юге грохотали орудия. Но в отличие от предшествующих месяцев в городе не рвались ни снаряды, ни бомбы. Настал и на нашей улице праздник. Красная армия перешла в наступление и погнала фашистов от стен города. Это уже был не прорыв узкой полосы бездорожья у Ладожского озера, как в январе 1943 года, а наступление по всему фронту окружения немцами Ленинграда. За 10-12 дней враг был отброшен более чем на 100 километров и поэтому никаких обстрелов и даже налетов авиации он уже осуществлять не мог. Немцам на всех фронтах в 1944 году уже было «не до жиру, быть бы живу». К осени 1944 года войска Ленинградского, а позже и Прибалтийских фронтов освободили Эстонию, частично Латвию и Литву.

После освобождения от блокады после января 1944 года в Ленинграде уже не было опасности погибнуть от снарядов и бомб. Лимиты по электричеству стали либеральнее. Передвигаться по городу стало легче. Трамваи ходили по все большему числу маршрутов. Мы с мамой ездили в центр города на Невский, посетили освобожденный Пушкин, увидели руины Екатерининского дворца. В школе занимался я нормально. Весной 1945 года я заканчивал уже 4-ый класс. Весной 1945 года у нас по нескольким предметам были уже настоящие экзамены по случаю окончания начальной школы и перевода на следующую ступень обучения.

Приближался конец войны. Я очень интересовался событиями на фронте, внимательно слушал сводки с фронта, рассматривал карты с отметками о продвижении Красной Армии. Взятие Берлина всеми было встречено с восторгом. Все ждали и надеялись, что Гитлера поймают и будут судить. К сожалению, многие «фюреры» предпочли легкую смерть от собственной пули или яда, избежав Нюрнбергского трибунала и виселицы. За все зверства, разрушения, убийства немцы поплатились в этой войне разрушениями от бомбежек и боев многих немецких городов, гибелью мирных жителей. Я увидел последствия войны в некоторых городах Германии только в 1952 году, во время действительной военной службы в Калининградской области, бывшей восточной Пруссии. Разрушенные и сгоревшие кварталы домов в Инстенбурге (Черняховск) и Кенигсберге (Калининград) показывали, какой силы бои там происходили в последние месяцы войны уже на территории агрессора.

После взятия Берлина все ждали наступления долгожданного мира. 8-го мая весь день ходили какие-то слухи, что Германия капитулировала, подписала какие-то документы. У населения не было в войну радиоприемников, поэтому услышать сообщения из Европы мы не могли. До позднего вечера 8 мая сообщений не было. Мы уже легли спать, но не могли уснуть в предчувствии важных сообщений. И вот, где-то во втором часу ночи (по московскому времени) по радиотрансляции торжественно прозвучало сообщение Совинформбюро, что только что в Берлине союзниками и представителями германского командования подписан официальный акт о капитуляции Германии. Все вскочили с кроватей и устремились посреди ночи на улицу. Там было полно людей, все ликовали, кричали «ура», многие плакали. От избытка чувств я бросился к фонарному столбу и пытался на него влезть. И, конечно, как все на улице я кричал: «Ура, победа, мир!!!»

 

 

 

Армейские фотографии 1952-1955 гг.

 

 

 

Турникет. Заводские испытания первого в СССР автоматического контрольного пункта, 1958 год. В центре главный инженер ленинградского метрополитена Сорокин Виктор Семенович и автор  изобретения

 

 

 

 

 

 

 

Свадьба Бориса Гринчеля и Тани Солдатовой, 1960 год

 

 

 

Литература:

  1. Буров А.В. Блокада день за днем. Л. Лениздат, 1979.

  2. Ольга Берггольц. Ленинрадская поэма. Л., гос. изд. «Худож. лит.» 1942.

  3. Берггольц О. Ленинрадская поэма. Поэмы. Стихотворения. Предисл. М. Дудина. Ил. С. Юдовина. Л., «Худож. лит.» 1976.

 

 

 

 

 

 

Составители и редакторы:

Назарова Евгения Андреевна – автор идеи, главный редактор

Лебедева Наталья Александровна – автор вступительного слова,корректор

Гринчель Анна-Мария Владимировна – подбор фотоматериалов

Дорофеева Людмила Владимировна – художественный редактор

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Издано в 2018 году

К 85-летию автора

 

Please reload

 БЛИЖАЙШИЕ СОБЫТИЯ: 

 

Ноябрь 2017: Курс "Школа издательского дела и журналистики" 

 

Декабрь 2017: Курс "Телерадиожурналистика"

Январь 2018: Школа эффективных коммуникаций

 

Апрель 2018: Международный молодежный форум СМИ "Медиа-старт"

 

Июнь 2018: Школа медиа-бизнеса

Октябрь 2018: Школа event-бизнеса

 СЛЕДИТЕ ЗА НАМИ: 
  • Vkontakte Social Icon
  • Instagram Social Icon
  • Twitter Social Icon
  • YouTube Social  Icon
 ПОСЛЕДНИЕ ПОСТЫ: 

14/11/2019

Please reload

ПОИСК ПО ТЭГАМ: