Воспоминания о рукописи



Эту историю я узнала от деда своей учительницы — Азарова Михаила Ефимовича. Он поделился воспоминаниями о рукописи, которую нашел на работе, в Московском издательстве «Мысль», в отделе полиграфии. Рукопись настолько затронула его чувства, что он задался целью найти ее автора. Далее представлен рассказ с его слов.


Пожилая женщина, которую я встретил по дороге в подмосковную деревню Солнцево, опустила на землю туго набитую сумку и принялась объяснять:


— Дорога пойдет вправо, а там, за лесом, по левую руку деревня. Тебе кого в деревне нужно?

— Ануфриевых...— неуверенно ответил я, не зная еще точно, живут ли в Солнцеве Ануфриевы.

— К сыну, наверное. Тоже студент?


Я замялся, так как не знал, о каком сыне идет речь.


— Третий дом по берегу. Спросишь партизанский домик, там любой скажет... ...Партизанский домик!.. Это было неожиданным. Сразу окрепла уверенность, что письмо, которое так взволновало всех в редакции, я смогу вручить адресату.


В обычном конверте лежали две записки. Первую из них мы разбирали с большим трудом, местами лишь догадываясь о смысле. Житель Сталинградской области писал, что осенью он собирал утиль. Нашел помятую алюминиевую солдатскую флягу. Открыл, увидел бумагу. «Удалось достать только это. Прошу найти мать солдата и передать письмо».


К записке был приложен потемневший от времени и сырости клочок бумаги. На нем твердой рукой были выведены карандашные строки. Вот они: «АВГУСТ, 1942 г. МОИ ДОРОГИЕ! ПРОЩАЛЬНЫЙ ПРИВЕТ ОТ СЕРГЕЯ. МАТЬ, СВОЮ КЛЯТВУ, ДАННУЮ ТЕБЕ, ИСПОЛНИЛ. ДЕВЯТЬ «ТИГРОВ» УСПОКОИЛ НА НАШЕЙ ЗЕМЛЕ. ОТОМСТИЛ ЗА ПОГИБШУЮ В БРЕСТЕ ФРУЗУ И ДЕТЕЙ, ОТОМСТИЛ ЗА ПОРУГАННУЮ РОДИНУ. КОНЧАЮТСЯ СНАРЯДЫ,.А ГАДЫ ПОЛЗУТ, Т. Е. ТАНКИ. ПОДКРЕПЛЕНИЙ НЕТ. ТРОЕ СУТОК РОСИНКИ НЕ БЫЛО ВО РТУ,А ВОЛГА РЯДОМ. УМИРАЮ ЗА ВЕЛИКУЮ ПАРТИЮ ЛЕНИНА».


Подписи не было. А на обороте — обрывок адреса: название станции Московской окружной дороги, номер дома и квартиры.


Прошло немало времени, прежде чем удалось установить, что возможный автор письма — Сергей Варфоломеевич Ануфриев и что его родственников нужно искать в деревне Солнцево под Москвой. Спустя восемнадцать лет я нес солдатское письмо, маленькое «эхо войны», адресату...


Третий по берегу домик, с необычным названием «партизанский», ничем не отличался от соседних. Он тоже утопал в зелени сада. Я постучал. Невысокий, кряжистый мужчина в стеганой безрукавке, встретивший меня у порога, провел из темной прихожей в небольшую комнатку.


— Я ищу Ануфриевых.


Мне почему-то казалось, что после этой фразы лицо хозяина дома непременно оживится. Но в светлых глазах не отразилось, кажется, ничего особенного.


— Я Ануфриев.

— Мне нужен кто-либо из родственников Сергея Варфоломеевича...


В этот момент в комнату, очевидно, из кухни, вошла скромно, по-домашнему одетая женщина.


— Я и есть Сергей Варфоломеевич. А это жена моя — Фруза...


По дороге к дому я долго обдумывал, с чего начать беседу. Придется, наверное, говорить с матерью солдата. Но то, что я услышал, было совершенно непредвиденным. В голову пришло лишь одно: достать из папки письмо и положить его на стол.


— Посмотрите, Сергей Варфоломеевич. Это вы писали?


Одну или две строчки только и прочел человек. Вздохнул, будто остановили его на быстром бегу. Хотел что-то сказать, но голос стал хриплым и чужим. И вдруг зашагал по комнате, прикрыв ладонью сердце, а другой протирая зачем-то глаза.


В молчании прошли несколько долгих секунд. Чтобы как-то разбить возникшую неловкость, я обратился к жене, с тревогой наблюдавшей за мужем:


— Скажите, а почему ваш дом называют партизанским?


И Фруза, стоя у стены, не выпуская из рук посудного полотенца, начала неторопливый рассказ.

До войны Ануфриевы жили в Бресте. Сергей Варфоломеевич был военным. Первый же день войны все перевернул.


Сергей где-то потерялся. А когда появились гитлеровцы, им сразу приглянулся ладный, каменный дом.


— Думала я сначала, возьмут что-нибудь из тряпок и уйдут. А старшой, сухой, длинношеий, показал мне на ребятишек и пальцем в дверь тычет: убирайтесь, мол. У меня их было трое, и каждый еще за юбку держался. Так всю первую ночь и считали звезды. Хорошо — хоть тепло.


Потом приютил нас в своем домишке на Пригородной улице один старичок, Бойчук по фамилии. Уж и не жив, наверное. Крыша над головой, а под крышей хоть шаром покати. Ни корки хлеба, ни крупинки. Пришлось торбу надеть. Да что соберешь в городе, где все впроголодь жили! В деревню нас не пускали. На семь километров — и ни шагу дальше.


Случайно осенью повстречались с партизанами. Рассказала я им все. Велели устроиться на работу в казармы. Подметаю я там днем, посматриваю, что к чему, увижу патроны забытые или гранату, припрячу. Два раза в неделю собирала ребятишек, складывала «трофеи» в плетенку, прикрывала корками и шла на связь. Ничего, все сходило, только, как сейчас, помню, поджилки тряслись, когда встречались полицаи или патруль.


Немцы палили деревни вокруг, народ стреляли без разбору. В городе только и разговоров, что не сегодня-завтра массовый расстрел будет. Как сейчас, помню, прибегает моя младшая, Майя. Ей тогда и четырех не было. Глазенки круглые, испуганные. Прижалась ко мне и спрашивает:


—Мама, а когда нас расстреливать поведут?

—Да что ты, дочка, —успокаиваю. — Ты у меня хорошая, послушная, тебя никто не тронет.

— А ты возьмешь меня тогда на ручки?


У меня и сердце захолонуло. Соседок, думаю, что ли, наслушалась. А она не унимается.


— Мама, — говорит, — мне больно будет, когда падать...


Той зимой мы перебрались в лес. Сначала в отряде Чернака были, потом в отряде имени Щорса. Помогала по хозяйству. В лесу фашист нас никак достать не мог, а уж часом возьмет в оборот самолетами, так не разберешь, где небо, а где земля. Зароемся всем семейством в снег, а сверху — простыни для маскировки. Я, взрослая, лежу спокойно, а ребятишкам каково? Троих сразу не согреть.


В марте сорок четвертого собрали нас, семейных, со всей округи, четыреста восемьдесят подвод, и поехали мы ночами да низинами на «Большую землю». Ехала и все думала: доберусь до Москвы и узнаю у родных про Сережу. Добралась, а узнала такое — лучше бы и не знать. Ранили Сергея под Брестом, месяц с лишним 607 выходил он из окружения. Потом пошел воевать под Сталинград, одно письмо прислал и пропал.


Заезжали как-то фронтовики, рассказывали: сильный бой был, погибла вся батарея.


Посмотрела я тогда на свою безотцовщину — сердце кровью обливается. Ни угла своего, ни обуться, ни одеться не во что. Подумала и пошла в Москве в штаб белорусских партизан. Определили детей в детский дом на станцию Чкаловская. А при доме мне работу нашли и жилье дали рядом. Тогда домик этот и прозвали партизанским.


Отца уж и не ждали. Я на работе была. Вдруг мне говорят: твой Сергей приехал. У меня и ноги отнялись, не могу с места сойти. Пока по огородам бежала, все не верила...


Сергей Варфоломеевич вместе со мной внимательно слушал рассказ жены. Встал, взял из ящика швейной машины. папиросы. Изрядно потрепанной пачкой «Севера» он пользовался, видимо, не один день.


— Ты опять за свое? —как-то не очень сердито упрекнула его Фруза, — Воюем мы с ним, — пояснила она, — думала, что бросит курить. Здоровье у него плохое.


Сергей Варфоломеевич виновато взглянул на жену, но закурил. Он несколько раз жадно затянулся, подошел к столу, взял письмо. Прочитал, отвел взгляд к окну. «Было... все так и было...», — сказал он.


Хорошо запомнился ему тот жаркий день под Котельниковом, только вот не помнит, как положил письмо во флягу. Гитлеровские танки с тупым упрямством рвались к батарее. Из расчета, кроме Ануфриева, оставался живым только один солдат. Потом и ему снарядом оторвало ноги. Сброшена истлевшая от пота и ожогов гимнастерка. От природы сержант не был обижен силой. Вот и пригодилась она, когда пришлось одному, без расчета, ворочать орудие. Снарядов мало. Подпускал танки на 70—80 метров и бил наверняка. Только слишком уж неравный был бой. Выпустит сержант один снаряд, а рядом рвутся четыре. И тут взрыв, полыхнуло перед глазами огненно-синее небо. «Будто кто новую портянку с треском рванул над ухом».


Очнулся Сергей Варфоломеевич на второй или третий день. Нестерпимо болела грудь, на губах запеклась кровь. Она шла из горла и ушей. Его подобрали санитары.


Но через день полевой госпиталь захватили гитлеровцы. Потом — лагерь под Минском, Штутгарт, Бухенвальд... Три года кормили пульвой — желтой кашицей из каштанов. И все же — крепок русский человек: выжил. А в самом конце войны, освобожденный из лагеря, снова пошел воевать.


...Из конца в конец исходил Ануфриев Брест после демобилизации. Не раз за это время боль сжимала сердце солдата.


Вспомнил молодость, смоленское село на косогоре, свою Фрузу. Полюбилась она ему на всю жизнь. По путевке комсомола стал чекистом. Жизнь не из легких, но вдвое легче, когда рядом была жена, ребятишки.

Где-то теплилась искорка надежды: может, живы? Но вспомнился первый день войны, и в кромешном аду того дня затухала эта надежда. Люди сочувствовали горю, но никаких следов семьи не было.


Куда поедешь? Решил все-таки повидать дальних родственников в Москве. Там и ждала его незабываемая радость.


Узнал, что жена и дети живы, что живут они около станции Чкаловской.


...Разговор затянулся до позднего вечера. Спрашиваю о детях. Где они? Как сложилась дальше их судьба?

Дети? Вот их фотография. Они уже взрослые. Екатерина с отличием закончила институт и стала учительницей. Она преподает в Калужской области немецкий и французский языки. Феликс — врач. Младшая, Майя, учится на зоотехника.


Потом я познакомился с мятлевскими школьниками. Они любят свою учительницу Екатерину Сергеевну и гордятся ею.


Любят за то, что она увлекательно ведет уроки немецкого и французского языков, за доброту и строгость, за то, что их 608 Екатерина Сергеевна одной из первых вступила в ряды мятлевских дружинников, что она не только хороший учитель, но и наставник в жизни.


Это к ее дому воскресным утром часто подъезжают они на велосипедах, чтобы вместе отправиться в туристский поход по родной калужской стороне.


Но не все ученики знают, что знакомство Екатерины Ануфриевой с немецким языком началось задолго до того, как она стала студенткой Московского педагогического института. «Кауфен зи битте айне цайтунг!» — «Купите, пожалуйста, газету!»—эту фразу выучила маленькая Катя для того, чтобы с пачкой старых немецких газет проникать в солдатские казармы, где работала ее мать. Она не обращала внимания на грубые окрики и подзатыльники, вертелась, где не следует, а потом зарывала на огороде обоймы патронов, вынесенные из казармы в противогазной сумке.


Сегодня эта светловолосая девушка с добрыми глазами учит детей другому языку — языку дружбы, помогает им составлять письма юным друзьям в ГДР, Венгрию, Румынию, Чехословакию.


А сын Феликс? Сотни писем получают он и его коллеги по институту от людей, страдавших тяжелыми недугами. Пишет и московский метростроевец Василий Шахов, и студент из Могилева Борис Шайков, и житель далекого Цейлона Сома — Сили Малидува.


В каждой строке писем — благодарность профессору В. Н. Машкову и врачу-ординатору Феликсу Ануфриеву за то, что их стараниями люди покончили с болезнью, поднялись на ноги, обрели надежду на полное выздоровление. В этом году Феликс заканчивает ординатуру и перейдет на самостоятельную работу. Доброго пути тебе, товарищ врач!


А Майя? Какую дорогу в жизни выбрала она? В семье Майю считают еще маленькой, а она заканчивает третий курс.


Ленинградского сельскохозяйственного института. Майя будет зоотехником. Мать уверена, что дело это ей по душе. «У нее каждая курица свое имя имела, — вспоминает Ефросинья Титовна, — Хлебом не корми, только дай повозиться с домашней живностью».


Недавно в «партизанский домик» пришло письмо от Майи. Она делилась радостью: трудный экзамен по политэкономии сдала на пятерку. Впереди — практика.


Партизанский домик... Только это название, пожалуй, и напоминает теперь о военном прошлом семьи Ануфриевых. Под крышей этого дома семья простых русских людей совершила подвиг: вопреки всем превратностям военного времени она вырастила хороших людей, продолжающих эстафету добрых дел. Здесь живут не воспоминаниями, а твердой верой в светлое будущее. Пламя войны не сожгло, а закалило семью Ануфриевых, закалило, как и всю нашу великую Родину.


...Возвращаясь из деревни Солнцево, я как-то по-особому остро ощущал волнующую прелесть нашего тихого Подмосковья, его деревень, разбросанных в чащобе сосновых лесов. На такой земле и растут наши несгибаемые люди.

Собчак Кнара Александровна, 3-ГДА-7, СПбГУПТД

Просмотров: 3
 БЛИЖАЙШИЕ СОБЫТИЯ: 

 

Ноябрь 2017: Курс "Школа издательского дела и журналистики" 

 

Декабрь 2017: Курс "Телерадиожурналистика"

Январь 2018: Школа эффективных коммуникаций

 

Апрель 2018: Международный молодежный форум СМИ "Медиа-старт"

 

Июнь 2018: Школа медиа-бизнеса

Октябрь 2018: Школа event-бизнеса

 СЛЕДИТЕ ЗА НАМИ: 
  • Vkontakte Social Icon
  • Instagram Social Icon
  • Twitter Social Icon
  • YouTube Social  Icon
 ПОСЛЕДНИЕ ПОСТЫ: 
ПОИСК ПО ТЭГАМ:

© 2023 Артифакт. Сайт создан на Wix.com

  • Vkontakte Social Icon
  • Instagram Social Icon
  • YouTube Social  Icon
  • Twitter Social Icon